1960
январь
февраль
март
апрель
май
июнь
июль
август
сентябрь
октябрь
ноябрь
декабрь
 
 
 
 
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
Главное

Вспоминая прошлое, я выбираю из него то лирические, то комические эпизоды, чтобы либо сладко поностальгировать, либо посмеяться над собой. Почему я постоянно попадала в курьёзные истории, в которых зачастую выглядела легкомысленной особой? Возможно, в силу свойственного мне инфантилизма и книжного восприятия жизни? Во всяком случае, я вспоминаю прошлое с улыбкой и надеюсь, что, может быть, кто-то из читателей улыбнётся вместе со мной.

Литературные перевертыши

Прототип – это лицо, ставшее источником литературного образа. У меня же – наоборот, нередко возникают ситуации, когда литературный образ становится моим прототипом. Это происходит случайно, по воле обстоятельств. Например, так.

1960-е годы. Я живу в Махачкале и решаю съездить познакомиться с Баку. Поезд туда и обратно ночной, хватит одного дня.

Я слегка простужена, но решила, что обойдётся. Превозмогая слабость, весь день любуюсь прекрасным городом, но к вечеру окончательно скисаю и решаю подремать на вокзальной лавочке в ожидании поезда. Обращаюсь к милой женщине с добрым лицом, прошу указать мне дорогу на вокзал.

Она сразу заметила, что я нездорова и жалостливо воскликнула:

– Пойдёмте ко мне. Я напою Вас горячим молоком с мёдом, Вам станет полегче, отдохнёте, а потом поедете на вокзал.

Я соглашаюсь. И вот уже, блаженно расслабившись в кресле, пью целебный напиток, и мне действительно становится лучше.

Беседуем. Хозяйка рассказывает, что их семья дружит с родителями Мурада Кажлаева, известного дагестанского композитора, живущими в Баку. Семья самого Мурада живёт в Махачкале. С ним я не раз встречалась на телестудии, где в то время работала. Говорю, что знаю его. Вот уже и общие знакомые появились. Наш разговор прерывает неожиданное появление мужа хозяйки. Она испуганно шепчет мне, что муж сердится, когда она приводит в дом незнакомых соотечественниц, а ему ласково говорит:

– У нас гостья – сестра жены Мурада Кажлаева.

Ни жены Мурада, ни его сестры я в глаза не видела, ничего о них не знаю, кроме того, что жена у Мурада русская.

– Ну, вот: у нас такая гостья, а ты поишь её молоком. Лечиться надо коньяком, – решительно заявляет муж и отправляется в магазин.

Чувствую себя неловко, но что делать? Хозяин приносит не только коньяк, но и шампанское, и другие вина, и всякую вкусную дорогую снедь.

Накрывается стол, созываются разноплеменные знакомые, и начинается кавказское застолье в мою честь.

Ужасаюсь абсурдности ситуации и мучительно думаю, как избежать разоблачения. Между тем, празднество продолжается. Я тоже произношу кавказские тосты, в которых успела поднатореть, живя в Дагестане, и довольно успешно перевожу разговор с жены Мурада на него самого. Благо, я совсем недавно брала у него интервью.

Потом все шумной толпой отправились провожать меня на поезд. В вагон затолкали пакеты с вином, фруктами и прочими разными вкусностями типа икры, балыка и тому подобного. Я ехала в поезде и успокаивала себя тем, что, вернувшись домой, немедленно свяжусь с Мурадом и расскажу ему, как и почему я выдавала себя за его родственницу; а в душе моей боролись чувство стыда и желание расхохотаться. Ну, чем я не Хлестаков?! «Для того и живём, чтобы срывать цветы удовольствия!» – вспоминаю я залихватскую фразу своего литературного прототипа и смеюсь над собой. «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!» Ах, Гоголь, бессмертный Гоголь!

***

Другой случай напоминает мне эпизод знаменитого романа Булгакова. На поезде «Москва-Баку» я возвращалась с научной конференции. Со мной в купе ехала очень рассеянная, вся погружённая в науку, дама из Баку.

Я попросила её разбудить меня, когда поезд подойдёт к Махачкале, и уснула. В городе два вокзала: Махачкала–1 и Махачкала–2. Я жила возле вокзала, у которого поезд стоит две-три минуты. Это рядом, потому я пользовалась только им. Окрестности же центрального вокзала практически не знала. Меня разбудил спокойный голос соседки:

– Ноночка, кажется, объявили, что поезд отходит от Махачкалы.

Я впопыхах хватаю вещи и выскакиваю. Поезд тут же трогается. Оглядываюсь – ночь, туман, вокзала не видно, только рельсы в большом количестве: нас приняли на какой-то дальний путь. Кое-как перебираюсь через них на проезжую дорогу. Боюсь, что моя рассеянная знакомая высадила меня неизвестно где. Не вижу ни людей, ни машин. Куда брести с тяжёлым чемоданом? (Я имела дурную привычку таскать с собой чуть ли не всю имеющуюся в наличии одежду.)

Села на чемодан, пригорюнилась. Что делать в чужом городе да ещё без денег, которые кончились?

Вдруг вижу машину. Бросаюсь наперерез, поднимаю руку. Машина останавливается, в ней сидят подвыпившие дагестанцы. С мольбой простираю к ним руки:

– Скажите, пожалуйста, какой это город?!

В ответ – недоумённое молчание. Наконец, один из них говорит (почему-то испуганно): «Махачкала». Я подпрыгнула от радости и, всплеснув руками (что их тоже испугало), воскликнула:

– Какое счастье! Она-то мне и нужна. Отвезите меня домой (называю адрес), вот только денег у меня нет, вынесу из дома.

Они довезли, великодушно отказавшись от мзды.

Вскоре появился в печати роман «Мастер и Маргарита», и я узнала себя в эпизоде, где Стёпа Лиходеев в Ялте обращался к прохожим с тем же вопросом. Так как мой случай предшествовал появлению романа, я решила, что с некоторой натяжкой могу считать себя прототипом незабвенного Стёпы.

***

Многие смешные случаи из моей жизни связаны не с литературными образами, а с жанрами, чаще всего – с комедией или фарсом. Например, такой эпизод.

Я отдыхала в санатории. Соседкой по палате оказалась разбитная, крепкая продавщица 45 лет. Она отчаянно флиртовала со всеми мужчинами, запираясь в нашей комнате то с одним, то с другим до полуночи. Я сначала покорно сидела в фойе, устроившись в кресле так, чтобы видеть, когда откроется вожделенная дверь. Потом утратила всякую кротость. Когда от соседки ушёл четвёртый за неделю посетитель, я решительно заявила:

– Валя, устраивайся так, чтобы в одиннадцать часов я могла лечь спать. И потом: зачем тебе так много? Ты что, всех их любишь?

– Любви, конечно, нет, – мечтательно произнесла она, – но есть нравственность.

– При чём здесь нравственность? – удивилась я.

– Нравятся мне они.

***

А вот ещё один эпизод.

Отдыхая в Одессе, живу в частном секторе на захудалой окраине, возле последней остановки трамвая «16 фонтан». Сижу в ожидании трамвая, читаю книгу. Подходит похожий на бомжа мужчина, небритый, явно подвыпивший. Останавливается, заводит разговор. Мельком взглянув на него, отмахиваюсь и продолжаю читать.

Вдруг слышу знакомые поэтические строки: «Женщина, безумная гордячка, Мне понятен каждый ваш намёк».

Отрываю глаза от книги, изумлённо смотрю на него.

– Боже! Да Вы, оказывается, Блока знаете?!

– А что, в Одессе, возле «16 фонтана» живут женщины, читающие Блока?! – ещё больше удивляется он.

***

Одна из моих историй стоит для меня особняком.

В санатории с лечебными грязями под Самарой я лечилась после травм, полученных в автокатастрофе. Обстановка ужасная: старое, запущенное здание с весьма скромными удобствами, повсюду тучи комаров, которые и пяти минут не дают посидеть на скамейке. Рядом – болото, вокруг – однообразная холмистая степь. Я скучала.

И тут случай послал мне интересного соседа по столу. Лицо с примесью азиатской крови, приятное, необычное.

Сам – крепкий, плечистый. Оказалось, что он наполовину якут (мать якутка, а отец – откуда-то забредший к ним русский солдат). Родился в яранге, где, по обычаю племени, роженицу с ребёнком оставляли одних, без помощи. Если ребёнок выживет – из него вырастет крепкий мужчина, а если умрёт – слабому в тех условиях всё равно не выжить. И действительно: только сильный мужчина мог вынести всё то, что выпало на долю моего нового знакомого. Холод тундры и тайги, не смягчённый никакими благами цивилизации, изнурительный зной пустыни, где он работал в каких-то экспедициях. О пустыне вспоминал с нежностью, говорил, что нет ничего прекраснее и таинственнее: «Она – как женщина, и её можно любить как женщину». Ещё он любил море, где плавал матросом. Вообще в его прошлом для меня было нечто таинственное. Многое он не договаривал.

Самое прекрасное в нашем знакомстве было то, что он брал меня на свои дальние и долгие прогулки в степь, где не было комаров. Дело было в мае. В любую погоду с ним было надёжно и комфортно. Мой спутник рассказывал мне о всяком встречающемся растении, о повадках птиц и животных.

Вечером учил неслышно подходить к дереву, слушать соловья и наблюдать, как при пении колышется его грудка. В холодные дни мы забирались на высокий лесистый холм, где он одной спичкой разжигал костёр, из хвороста делал удобные сиденья и заслон от ветра. Я же развлекала его чтением стихов. Он уверял, что любит литературу, в частности, поэзию, что его любимый поэт – Тютчев, но разговор о поэзии поддержать не мог. Что ж, каждому своё: дитя природы и дитя цивилизации, мы гармонично дополняли друг друга.

Однажды мы забрались на самое высокое нагорье, на вершине которого, как в песне, стоял одинокий развесистый дуб. Усталые, мы с наслаждением бросились на густую траву в тени дуба. Лёжа на спине и раскинув руки, молча улыбались, глядя в небо.

Во время прогулок он не раз фотографировал меня и взял адрес, обещая прислать фотографии. Честно говоря, я с нежностью вспоминала наши прогулки, с нетерпением ждала весточки.

И вот получаю романтическое письмо. «Теперь, куда бы я ни шёл, я думаю, что иду к Вам…» В конце письма, как знак нашей духовной близости, – написанные им стихи:

В бездействии глубоком

Под дубом одиноком

Лежали мы тогда

Где камнем всё свалилось на меня

Как Тютчев говорил.

Бедный Тютчев! Стихи, да ещё обилие грамматических и стилистических ошибок повергли меня в шок. А потом я подумала, что так же нелепо и беспомощно выглядела бы в тех суровых обстоятельствах, из которых он выходил с честью. Разные у нас миры, и из нашей переписки получилась бы не лирическая новелла, а что-то вроде комедии несовпадений.

«Курьезные истории»

Можно сказать, что моя трудовая деятельность и началась-то с курьёза.

Я работала корреспондентом на Ульяновском радио и получила задание взять интервью у гастролировавших тогда в городе известных куплетистов: Шурова и Рыкунина. Это было моё первое интервью.

Повесив через плечо магнитофон, я гордо, как зубр, съевший зубы на журналистике, отправилась в театр задолго до начала концерта. За кулисами встретила какого-то мужчину, спросила, как найти одного из гастролёров. Он приоткрыл дверь гримёрной со словами: «К Вам тут товарищ. Можно?» Услышав утвердительный ответ, я вошла. Передо мной, в белой рубашке с пудреницей в руках, сидел Рыкунин. Нижняя часть туловища была скрыта основанием трельяжа. Волнуясь, я робко лепетала что-то насчёт своих журналистских намерений.

Меня удивило, что Рыкунин ничего не отвечает и смотрит на меня растерянно и смущённо. Может быть, что-нибудь не в порядке с моим туалетом? Я отхожу в сторону, меняю точку обзора и вдруг вижу, что на артисте надета только рубашка, из-под которой видны трусы и голые ноги. Будь я немного постарше и опытнее, сделала бы вид, что не вижу ничего особенного, договорилась бы о встрече в антракте или после концерта и мирно ушла. Я же, покраснев, «как маков цвет», бросилась к двери.

Рыкунин оказался проворнее, загородил её собою, быстро говоря при этом: «Мне сказали «товарищ», я думал – это кто-то из наших. Я не знал, что войдёт молодая дама (к слову «дама» добавил несколько комплиментов). Подождите, я сейчас оденусь».

Он стал натягивать брюки, а я, закрыв глаза, вжалась лицом в стенку. Тут со словом «можно?» дверь открылась, и в гримерную вошёл корреспондент «Ульяновской правды» Вадим Конев, балагур, вечно изводивший меня своими остротами и эпиграммами.

Увиденная им пикантная картина привела его в полный восторг: я стою, вся красная от смущения, Рыкунин поспешно натягивает брюки.

«Я интервью беру», – бормочу я, пребывая в полной растерянности. Конев произнёс нечто нечленораздельное и быстро вышел за дверь. «Да, ситуация – готовый анекдот, – горько думаю я, – уж Конев не преминет им воспользоваться».

Мои опасения полностью оправдались. На мою бедную, невинную, «как бутылка из-под кефира», голову посыпались язвительные эпиграммы, в которых Конев ярко живописал, как начинают строить карьеру молодые девушки. Он с удовольствием читал их на общих праздничных посиделках, все смеялись, а я плакала и пыталась всем объяснить, как на самом деле всё происходило. В общем, вела себя по-идиотски. Мои слёзы поддавали Коневу задора, он мучил меня долго и успешно, даже когда я вышла замуж и перешла работать на только что открывшееся у нас телевидение. Спасением оказалась учебная командировка на Центральное телевидение. Там случилась другая моя история.

В Москве, где я провела студенческие годы и где осталось много друзей, чувствовала себя превосходно, несмотря на жуткий токсикоз. Никакая пища не удерживалась во мне больше минуты, и за месяц беременности я превратилась в тростиночку, что мне, впрочем, нравилось.

На студии в это время репетировали передачу о Юрии Саульском. Он недавно написал песню про Чёрного кота и был тогда весьма популярен.

После репетиции мы познакомились, и он предложил мне перекусить в телевизионном буфете. Я оказалась там в первый раз и была потрясена: бутерброды с красной и чёрной икрой, балыком, сёмгой и прочие деликатесы, которых в родном Ульяновске я не видела. И вообще наголодалась за минувший месяц. А тут – куда девался мой токсикоз! Уминаю один бутерброд за другим, поистине провинциалка из голодающего Поволжья. Потом Саульский сказал, что через пару часов у него репетиция с оркестром Жака Дуваляна, (известного в то время певца и музыканта, привезшего из-за границы полюбившиеся многим мелодии). Предложил пойти с ним. Я с удовольствием согласилась. До начала репетиции пошли погулять по центру Москвы. На улице холодно, ветрено, слякотно. Я замёрзла, и он предложил зайти куда-нибудь погреться. Проходили мимо ресторана «Арагви».

Узнав, что я никогда не была там, Саульский воскликнул: «Как жаль, что мы так плотно позавтракали! Здесь великолепная национальная кухня. Вам было бы интересно познакомиться с ней. Ну ничего, я закажу самые вкусные блюда, а Вы просто попробуете, чтобы узнать их вкус».

И вот мы сидим в ресторане. Я отогрелась, с интересом осмотрела интерьер и стала с наслаждением поглощать одно блюдо за другим (видно, сказалась предшествующая голодовка). При этом я весело болтаю, улыбаюсь – чувствую себя прекрасно.

Потом замечаю, что Саульский не ест, молчит, а только смотрит на меня во все глаза с выражением крайнего удивления. Я смутилась, а он стал меня успокаивать: «Я просто никогда не видел, чтобы женщина так вкусно ела – с удовольствием, с отличным аппетитом, и при этом оставалась бы такой тоненькой. Просто чудо!»

Истинную причину своего отличного аппетита я уточнить постеснялась. Так и оставила его в недоумении. Потом я побывала на репетиции, а вечером Саульский подвёз меня на такси к театру, где я договорилась встретиться с подругой. Здесь мы и расстались, не делая попыток как-то продолжить наше знакомство.

Муж, которому я, вернувшись домой, рассказала эту историю, довольно мрачным тоном резюмировал: «Просто он решил – эту женщину мне не прокормить». И мы оба рассмеялись.

***

Финал другой моей истории выглядел слишком авантюрно, и я боялась, что у моего мужа просто не хватит чувства юмора, чтобы воспринять её со смехом, и потому скрывала её.

Элеонора Денисова

«Мономах», 2009 г., №4(59)

Поделиться Обсудить

У нас в России к архитектуре народ не безразличен. В каждом городе оно проявляется по-разному. В нашем – Симбирске-Ульяновске – давняя традиция наклеивать ярлыки на здания, архитектура которых явно или косвенно провоцирует фантазию обывателя. Из прошлого до нас дошли названия: «Ласточкино гнездо» – здание бывшего Симбирского общественного собрания (ныне филармония), по аналогии со знаменитым замком на скале в Крыму, «Столбы» – не так давно исчезнувшие Гостиные ряды на пересечении улиц Большая Саратовская и Дворцовая (современные ул. Гончарова и К. Маркса), «Теремок» – деревянный резной особняк по ул. Радищева. В середине прошлого века фольклор расцвёл с новой силой. «Кошкиным домом» прозвали здание напротив драмтеатра. Так увековечили горожане память о заведующем управления культуры того времени М. Кошкине.

«Аквариумом» чуть ли не с первого дня ульяновцы окрестили самый большой продмаг 1960-х годов на углу улиц Гончарова–Ленина. Официально он стал именоваться таковым только много позже. На столь экзотическое название подвинула народную фантазию сплошная стеклянная витрина по всему периметру фасада магазина. «Дома-этажерки» – девятиэтажные дома по правую сторону ул. Минаева, «Белые лебеди» – череда многоэтажных домов по ул. К. Либкнехта. Особенно досталось тем из них, куда вселялось начальство. «Дворянское гнездо» – четырнадцатиэтажный жилой дом за кинотеатром «Рассвет», «Дом партийной совести» – индивидуальный четырёхэтажный жилой дом по ул. Матросова. Вниманием ульяновцев не обойдены и самые престижные сооружения города: гостиница «Венец» – «Элеватор» и Ленинский мемориал – «Холодильник».

Примерно так же рождались названия улиц, бульваров, скверов дореволюционного Симбирска, пока официальные названия долгое время отсутствовали. Панская, Вшивая, Кривая, Баранья, Туть, Застенная, Сиротская, Шатальная.

В итоге все они нашли своё отражение на плане города. А главная улица Симбирска на этапе своего формирования вокруг Кремля за свою широту (30 сажень) и длину (самая протяжённая) была наречена Большой, отсюда составная часть в утвердившемся названии Большая Саратовская.

Когда в конце XIX века в центре на набережной был сформирован бульвар с фонтанами и беседками, эту часть города в народе прозвали «Венеция», и лишь потом она стала именоваться «Венцом». Ныне это Новый Венец.

А вот совсем свежий пример: только появилось круглое здание питьевой галереи на Венце (бар «Колизей»), как острословы тут же нарекли его «Шайбой». Правда, с появлением шатра над ним, это полуночное, с непроницаемым остеклением, заведение стало больше похоже на балаган...

С вторжением в зодчество хайтековских образов зданий, где всё смешалось в разнузданной эклектике (мешанине стилей), наши горожане, несомненно, пополнят список архитектурного фольклора, может быть, даже более сатирическими сравнениями...

Как видим, в изобретательности, находчивости, в фантазии, доброй (и не только) иронии при всём желании симбирянам-ульяновцам отказать невозможно. И это говорит прежде всего об их любви к своему городу!

Валентин Филимонов

Фото Алексея Сытина, Сергея Ойкина

«Мономах», 2008 г., №2(53)

Поделиться Обсудить

Сразу после революции женский Спасский монастырь был приспособлен под концентрационный лагерь. Свой зловещий смысл это словосочетание приобрело во время Великой Отечественной войны, когда оно стало обозначать гитлеровскую фабрику смерти. Однако в восемнадцатые-двадцатые годы прошлого века, во всяком случае, в Советской России, это было фактически исправительно-трудовое учреждение, где отбывали сроки (как правило, до 5 лет) осужденные за какие-либо преступления. При этом режим содержания в концлагере считался более мягким. Об этом свидетельствуют архивные документы, в которых идет речь о смягчении наказания тем или иным осужденным путем перевода их из тюрьмы в концентрационный лагерь.

Затем, вплоть до Великой Отечественной войны территория монастыря упоминается в документах, как трудпоселок, в котором размещались квартиры и общежития работников различных предприятий и учреждений города.

Монастырская стена с главными воротами, тянувшаяся вдоль улицы Спасской от ул. Ленина до бывшей ул. К. Маркса (ныне – Дворцовой), сохранялась до средины 60-х годов. До начала строительства Дворца Культуры Профсоюзов (ныне ДК «Губернаторский»). Ворота стояли там, где сейчас находится трамвайная остановка. А на углу Спасской и Дворцовой (примерно напротив главного входа в Карасмзинский сад) стояла небольшая круглая башенка, в которой в советское время работала мини парикмахерская.

До наших дней сохранились несколько монастырских зданий, находящиеся между ДК Губернаторским и переулком Пожарным. Сегодня все они переданы возрождаемому Спасскому монастырю.

А вот от мужского Покровского не сохранилось практически ничего, кроме могилы И.Н. Ульянова – отца В.И. Ленина, похороненного на монастырском кладбище.

Сам монастырь снесли уже после войны. А в мае 1944 года начальник отдела исправительно-трудовых колоний (ОИТК) УНКВД по Ульяновской области майор государственной безопасности Колобанов подал в горисполком заявку на размещение на этой территории вновь организуемого лагподразделения. «Его контингент, - соблазнял городскую власть Колобанов, - будет работать в основном на территории Ульяновска по заявкам на рабочую силу, число которых от хозяйственно-промышленных организаций только растет».

Территория бывшего монастыря, выходящая в сторону улицы 12 Сентября и изолированная высокой каменной оградой, по мнению начальника ОИТК, наилучшим образом подходила для лагпункта, поскольку участок был хорошо изолированный и полностью удовлетворял условиям военизированной охраны, связанной с лагерным режимом.

«На основании вышеизложенных соображений, просим о предоставлении территории бывшего монастыря под застройку организуемого нашего лагподразделения. Находящаяся на территории могила отца Владимира Ильича Ленина при этом будет нами отделена от площадки лагподразделения», - говорилось в документе.

Вопрос об отводе земельного участка для вышеуказанного стройобъекта начальник отдела просил рассмотреть срочно, в целях возможности немедленно приступить к строительным работам.

Ответ пришел уже 30 мая. Он был краток и категоричен – предоставить данные участки Исполком Горсовета не может, так как они предназначены для организации парков. А территорию для лагподразделений можно отвести только на окраине города.

Сегодня на месте бывшего Покровского монастыря действительно разбит парк имени Ильи Николаевича Ульянова, памятник которому стоит как раз там, где когда-то находились главные монастырские ворота.

По материалам Государственного Архива Ульяновской области.

Поделиться Обсудить

Вспоминает кинооператор, фотограф Борис Тельнов:

«Это главный конвейер Ульяновского автомобильного завода. Впервые тогда на заводе был внедрен толкающий конвейер. Вот стоит конвейер, а рабочие вокруг него. У одного одна операция, допустим, поставить колесо. Он поставил колесо, закрутил – и сделать он это должен за определенный промежуток времени. Следующий рабочий делает другую операцию. Сначала сверху подается шасси автомобиля, а к концу автомобиль уже выходит готовый - и выезжает из ворот цеха».

Ульяновск, 1960-е гг. 

Благодарим Бориса Тельнова за предоставленное фото.

Поделиться Обсудить