1940
январь
февраль
март
апрель
май
июнь
июль
август
сентябрь
октябрь
ноябрь
декабрь
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
Главное

Вспоминая своё детство, я часто думаю о том, что люди того времени, несмотря на имущественную бедность, были дружелюбнее, бескорыстнее и духовно богаче, чем нынешнее поколение, с головой ушедшее в коммерцию. До 1917 года в России тоже были коммерсанты, но и в купеческом сословии существовало правило: дороже всего и выше – деньги, но ещё выше – совесть. Представители деловых кругов сегодня забыли о том, что «ещё выше».

На сельскохозяйственной Опытной станции в сороковые годы прошлого века было только одно двухэтажное здание, в нём размещались дирекция и кабинеты научных сотрудников. Меня же привлекала публичная библиотека. Выдавала книги, помню, молодая женщина по имени Лилия, из приезжих, оставшихся здесь навсегда. Душевная и внимательная к читателям, она заронила во мне интерес к чтению.

Здание конторы являло собой произведение деревянного зодчества. На его крыше красовался бельведер – стеклянная вышка. Все другие жилые и производственные постройки давно уже снесены.

Директора на станции менялись не раз. Я в лицо знал только Бориса Соломоновича Дриза. Он производил впечатление приветливого и доброжелательного начальника. На станции выпускалась стенгазета.

Однажды местный художник нарисовал в ней шарж на Бориса Соломоновича, однако директор к этому отнёсся с юмором. Художник Иван Павлович, колоритная личность, был маленького росточка, но большого таланта. Он трагически погиб в соседнем Новом Урене.

В моей памяти остался и образ старшего бухгалтера Опытной станции Петра Чихалова. Он был в добрых отношениях с моим братом Василием и раза два заходил к нам домой. Всех восхищало, как он виртуозно пользуется счётами, в которых нанизаны на проволоку деревянные фишки.

Дядя Петя, играючи, их перебрасывал, быстро решая сложные задачи на четыре арифметические действия. Для того времени счёты имели такое же значение, как теперь компьютер. Я на счётах с помощью отца освоил только два действия: сложение и вычитание, а бухгалтер бегал пальцами по фишкам, как музыкант по клавишам.

Рядом с конторой стоял стеклянный домик – теплица, там проводились опыты. Из производственных помещений меня очень привлекала конюшня. Некоторое время конюхом там работал мой отец. Рядом с конюшней высилась многоярусная чёрная силосная башня, здесь же размещалось хранилище сена и другого корма. Снаружи башня казалась мне средневековым замком. Мы с братом Николаем приходили к отцу и лазили по ярусам, всерьёз опасаясь привидений...

Большую часть населения Опытной станции составляла интеллигенция, прибывшая с оккупированных западных территорий. Это был научный городок со своим особым просветительским и духовным климатом.

Брат Коля в летнее время в свои 14 лет ходил на разные подённые работы, но и для меня, 10-11 летнего, отец нашёл дело. К уборочному сезону к мешкам зерна конторе нужны были сотни и тысячи этикеток величиной с детскую ладонь. Чистые листочки я заполнял текстом с данного образца. Помню, писал: сорт Лисицина, Элитный, дальше указывал влажность, сорность, всхожесть и другие характеристики.

В один сезон мне за такую работу заплатили немало – 43 рубля. Деньги принёс отец, потом он мне на них в магазине купил сумку из кирзы в виде ранца, а до того я ходил в школу с сумкой из холщовой ткани. Радость и гордость появилась: заработал сам в 10 лет...

Бывали годы, когда отец в летнее время работал на полевом стане далеко от Опытной станции на охране общественного поля, засеянного злаковыми, бобовыми и бахчевыми культурами. Меня часто брал с собой. Соорудил землянку и будку, а в землянке сложил голландку и объяснил мне секреты печного дела.

Учил наблюдать природу, вытравливать из нор сусликов, заливая нору водой.

Ему разрешалось по норме приносить домой по тыкве.

Это было хорошее подспорье к зарплате. Сахар мы видели редко, доступнее были тыква и сахарная свёкла. Пареная целый день в печи, потемневшая до шоколадного цвета свёкла могла бы и сейчас соперничать по вкусу с шоколадом...

Бывало и так, что я вместе с более бойким товарищем ходил на гороховое поле и набивал карманы зелёными стручками. Однажды нас поймали, но всё обошлось благополучно. К чему сейчас об этом писать? Смешно, но тогда всё было серьёзнее.

Вспоминая быт военного времени, ещё отмечу, что наши жилые дома барачного типа отапливались преимущественно соломой и кизяками, а дрова были чуть ли не предметом роскоши.

Таков был тыл воюющей родины. Домашний стол – более чем скромный. Хлеб выпекали в своей печке. Но муки получали мало, потому к муке добавляли тёртый картофель в квашню. Иногда добавляли лебеду. Я сам помогал матери, тёркой измельчал картофель...

А зёрна лебеды похожи на зёрна мака. В обычных условиях лебеда считается сорняком, но когда трудно, беда с хлебом, к лебеде относятся уважительно. Есть поговорка: ржаной хлебушко – калачу дедушка. А ещё говорят: лебедовый хлебушко – ржаному дедушка...

Можно предст авить, сколько радости было для нашей большой семьи за столом, когда подали большого жареного налима. А поймала налима Елена, жена моего старшего брата Григория, призванного на фронт. Дело было зимой. Лена пошла за водой к проруби на речке Бирюч, зачерпнула водицы и вытащила ведро с трепыхавшейся рыбиной…

Зарубку в памяти оставила и такая картинка из детства. Двигался Крестный ход по случаю какого-то церковного праздника из Нового Уреня мимо Опытной в сторону р.ц. Ишеевка.

Впереди, как водится, шёл священник, за ним толпа народа, один нёс большую икону с ликом Пресвятой Девы Марии и её младенца Иисуса. Некоторые жители Опытной станции подходили целовать святую икону.

По предложению матери, я тоже подошёл и приложился устами к святому образу...

Ещё всплыло из подвалов памяти, как по Опытной станции разъезжал в телеге сборщик утильсырья. За ним стайкой бежали подростки и бросали в подводу тряпки, кости животных и прочее. За это сборщик давал ребятам свистки и ещё что-то... Нередко к нам в дом заходили прибывшие из дальних сёл нищие и погорельцы, именем Христа просили кусок хлеба или что-нибудь из одежды. Мы и сами жили бедно, но мать приучала детей сострадать чужому горю и находила, что подать просящему. Нищие того времени – настоящие горемыки, это сейчас у попрошаек дурная репутация: просят не кусок, а деньги на выпивку.

Бывало и такое: люди, чтобы выжить, совершали незначительные кражи. Платили за труд мало, выполнялся лозунг: «Всё для фронта!», и прокормить ребятишек было непросто. Руководители понимали ситуацию и на многие такие дела закрывали глаза, иначе заберут работников, и некому будет работать...

Ещё вспомнилось, как приезжали артели из плотников, столяров, жестянщиков. Они проживали в передвижном тракторном вагончике, а работали на строительстве разных производственных объектов на станции. Мастера в выходные дни заходили к нам, предлагая свои услуги. Они сделали нам стол, табуретки и вёдра на славу. А некоторые, особо талантливые, делали чудесные деревянные ложки и игрушки, и эта красота оживляла наш скудный быт. Долго служили нам их изделия. Если бы сегодня нашлись такие мастера-кустари и свою продукцию вынесли на рынок, думаю, покупатели бы нашлись.

Но ныне утрачены секреты многих ремёсел, да и люди гнушаются «мелкой» работой...

В самых трудных условиях человек тянется к красоте, старается облагородить свой быт. Помню, как мы делали из газет оконные шторы в саманном доме. Жёны старших братьев были мастерицами и умело превращали газетную бумагу в кружева.

В нашем саманном двенадцатиквартирном доме все квартиры были однокомнатные, площадью около 25 квадратных метров. Иногда семья вырастала до десяти человек. Значительную часть из названной площади занимали русская печь и голландка, поэтому сооружали полати.

Нередко к нам заходили ночевать люди, пробиравшиеся из дальних сёл в город. Спали на полу, на тесноту не жаловались.

До ветряной мельницы-водокачки было далеко, воду развозил дядя Ваня на лошади, в двух бочках. На маленькой электростанции механиком работал Вильданов Гани, свет давали в вечерние часы. «Гани, свет гони», – можно было услышать от ребятни.

Была и общественная столовая. Мы с братом Колей в бидонах приносили причитающиеся взрослым порции домой. Чаще всего это были гороховые и чечевичные блюда...

В клубе показывали патриотические фильмы. Для многих кино было в новинку. В начальной школе работали отличные учителя, дети были усердны в учёбе, не говорили непристойностей. И словарь взрослых был сдержан в применении «ненормативной лексики».

Любовь к книге, к чтению считалась нормальным явлением...

Возможно, перечисленные мной эпизоды прошлой эпохи незначительны, но это страницы истории Опытной станции с её трагическими и радостными чертами. После войны многие уехали, я тоже в 13 лет сменил адрес.

Было много переездов, но по возможности я навещал мою малую родину. До седых волос я благодарен ей за всё.

Алексей Мердеев

«Мономах», 2010 г., №2(61)

Поделиться Обсудить

1940 год. Сталинград. Летний изнуряющий зной. Я впервые один на улице. Навстречу мне не спеша идёт лохматый, разомлевший от жары кот. Моё внимание привлекает ласточка, летящая на небольшой высоте, занятая, видимо, ловлей крылатых насекомых. В одно мгновение кот, не готовясь, прыгает вертикально вверх и на лету хватает несчастную птицу. Меня поражают реакция этого, казалось бы, безразличного ко всему кота и невероятно точный расчёт прыжка. А трагедия гибели прекрасной птицы? Она на всю жизнь запала в мою память...

Появился я на свет в семье военнослужащих. Жили мы в небольшой угловой комнате на верхнем этаже многоэтажного дома. Мама не работала. Военная служба отца проходила в лётном училище, оно располагалось недалеко от нашего дома, но отца я почти не видел – он всегда был на работе.

Незадолго до эвакуации папа принёс мне игрушечный грузовик ЗИС-5, который имел в комплекте скамейку, и папа однажды прокатил меня на нём, как на тележке. Печально, что грузовик пришлось оставить посреди комнаты, когда мы с мамой спешно эвакуировались.

Это было позже, а пока мы жили безоблачно и собрались в гости к родителям папы и мамы в Ишеевку Ульяновской области. Помню волнение от ожидания новых впечатлений, посадку на пароход. Каюта. Лестница.

Блестящие лакированные перила. Я иду в слабо освещённый проход вдоль застеклённого машинного отделения и останавливаюсь, заворожённый увиденным: внизу вращаются, раскачиваясь и двигаясь взад-вперёд, части большого механизма, от которого исходит ощущение силы и мощи всего парохода.

И позже, уже став взрослым, когда случалось плыть на пароходе, я обязательно спускался к машинному отделению, чтобы вспомнить то первое сильное впечатление и вновь испытать радость. Жаль, что ушли в небытие пароходы, а вместе с ними – их неповторимая аура.

Мамины родители в Ишеевке жили в одноэтажном доме на две семьи. В нашей половине были кухня с русской печью и голландкой, зал, спальни, просторные сени с чуланом. Возле дома – большой двор с сараем для кур и палисадник у фасада.

Осматривая новые владения, я впервые увидел разгуливающую серую утку, которую мне тут же захотелось взять в руки и не расставаться с ней. Я поймал её и в восторге прибежал домой, прижимая к груди тёплое пушистое создание. Однако вскоре пришёл сердитый сосед и забрал утку, а мама объяснила, что птица не наша, что ловить уток нельзя: пусть гуляет и щиплет травку.

Погостив у дедушки и бабушки, мы вернулись в Сталинград, где все говорили о начавшейся войне. За городом велись спешные работы по возведению заградительных сооружений, женщин-домохозяек стали привлекать для рытья противотанковых рвов.

В подвале нашего дома приводили в порядок бомбоубежище. Мне и маме выдали противогазы. Вскоре начались воздушные тревоги. Спросонья очень страшно: среди ночи, в темноте слышен громкий топот бегущих в бомбоубежище людей.

Через некоторое время я узнал от мамы, что нам предстоит отъезд в Ишеевку, а папа останется в своей части. И вот мы снова в пути, на барже, которую тянет буксир. Я спокоен, потому что еду «к дедушке с бабушкой».

Из трюма, где были в основном женщины с детьми, я норовлю убежать наверх, где стоит настоящая пушка. Кручу какие-то рукоятки, пытаясь привести пушку в движение.

Путешествие по Волге закончилось – мы прибыли в Ульяновск и пешком, просёлочной дорогой добрались до Ишеевки. С бабушкой и дедушкой я уже был знаком и воспринимал их как близких людей. Мы стали одной семьёй, благо, места для проживания вполне хватало. Дедушка Крайнов Яков Иванович работал на фабрике, которая производила шинельное сукно. Бабушка, Евдокия Ивановна, числилась там же надомницей. Ей с фабрики привозили некондиционные куски сукна, из которого она ловко кроила заготовки рукавиц, а потом на ножной швейной машинке быстро их сшивала.

Шла война. Мы с нетерпением ждали вестей от папы, ведь расстались с ним ещё в Сталинграде. Где он? Что с ним? Наконец, стало известно, что он эвакуирован вместе с частью в Кустанай, и мама решила ехать со мной к нему, чтобы встретиться до отправки на фронт.

Дорога запомнилась столпотворением в Челябинске, где нам предстояла пересадка в другой поезд. Вокзал был переполнен беженцами из западных районов страны. Когда объявили посадку на наш поезд, к нему ринулась огромная толпа людей. Со стороны посадки наш состав был закрыт товарным поездом, и вскоре небольшое пространство между двумя поездами заполнилось вещами, тюками, подушками, которые люди пытались втащить в вагоны. Мы оказались прижаты к товарному составу, который, неожиданно для нас, вдруг начал движение. В этот момент мама выронила узел: он упал под двигающиеся колёса. Однако мама не растерялась, быстро шмыгнула под вагон и успела схватить узел.

Кустанай. Странно, но нашей встречи с отцом я не помню. Зато на всю жизнь запомнился увиденный в ту пору страшный сон: ужасная железнодорожная катастрофа, в которой сорвавшиеся с рельсов вагоны утюжат людей.

Наступила зима, мы почему-то поменяли квартиру и поселились в небольшом деревянном доме. Там проживала одна хозяйка. Днём она работала, а по вечерам сидела в зале за большим столом и вязала платок из пуховой пряжи. Как-то раз, когда я наблюдал за её работой, она поведала мне о том, что работает на элеваторе, что зимой нередко случаются жестокие морозы и воробьишки замерзают на лету, а она подбирает такого беднягу и прячет его в рукавицу. В тепле он оживает, и она выпускает его на волю.

И вот мы с мамой в общем вагоне поезда, ждём отца, который должен прийти с нами проститься. Появляется отец. Он суров и серьёзен. Я не запомнил ни единого его слова, а может быть, и не было никаких слов...

***

Мы вернулись в Ульяновск, когда в воздухе уже витала весна. Мама поступила на фабрику в ткацкий цех, а я оказался предоставлен сам себе. На задах бабушкиного дома начиналась пойма реки Свияга, а за ней простирались пойменные луга. Наша небольшая улица упиралась в забор фабрики, на которой работало всё взрослое население рабочего посёлка.

Во время войны фабрика напряжённо работала. Её продукция – шинельное сукно – нужна была фронту. В качестве топлива использовали торф из Брёхова болота, а Свияга через турбину крутила станки.

Жилой посёлок располагался недалеко от самой фабрики в лесопарковой зоне с огромными липами. На фоне рабочих домов выделялся дом, ранее принадлежавший владельцу фабрики купцу Арацкову. Я ещё застал три огромные пышные ели у здания клуба, поражавшие воображение.

В посёлке были клуб, средняя школа, больница, баня, магазины, столовая. Деревянная плотина, хотя и сооружена была ещё в XVIII веке, прослужила до середины XX века. Она выдерживала ежегодный весенний паводок и ледоход. Почти всё население рабочего посёлка традиционно ходило смотреть на это величественное пробуждение природы, когда на плотину угрожающе надвигались огромные льдины.

Выше плотины образовалась полноводная река со множеством живописных пойменных озёр. Помню, однажды я оказался с дедушкой (по моему отцу) в его небольшой лодке.

Он меня в первый раз взял с собой на рыбалку. Уже под вечер мы подплыли к месту привязи лодки и вышли на берег. Перед нами раскинулась розовая, в лучах солнечного заката широкая водная гладь, по всей ширине которой вспыхивали яркие огоньки. Я спросил дедушку: «Что это?» Он объяснил, что это маленькие рыбёшки охотятся за мошками в лучах заката. Такой волшебной красоты мне больше не доводилось видеть.

Кстати, артезианской скважины в посёлке не было (она появилась в 70-е годы), и жители носили воду из Свияги, использовали её для питья даже в сыром виде.

Итак, мы жили с мамиными родителями – бабушкой и дедушкой Крайновыми. Бабушка была моложе деда на восемь лет, красивая и дородная женщина. Сначала она работала на участке по переработке шерстяных отходов в шерсть, которая снова шла в прядильное производство. Как-то бабушка рассказала мне, что однажды во время работы, находясь у аппарата, где происходил процесс разделения шерстяных тканей на волокна, её лёгкое платьице захватил вращающийся с большой скоростью шкив, и уже через мгновение она стояла совершенно голая: платье унеслось ремённой передачей на верхний шкив. Опомнившись от шока, она обнаружила, что живот кровоточит от глубоких ссадин. От гибели её спасло то, что платье было очень ветхим и, как только его захватил ремень, оно сразу же лопнуло.

...Был по-летнему тёплый вечер. Дедушка, бабушка и мама должны были скоро вернуться с поля, где сажали картофель. Стемнело. Я с сестрой забрался на печку. Электричество в доме появлялось очень редко, и мы сидели в темноте. Наконец, взрослые вернулись. Дедушка отправился на конный двор, чтобы поставить лошадь в фабричную конюшню и накормить её, а бабушка и мама пошли на кухню зажигать мигушку. Вот уже там появился слабый свет, как вдруг что-то взорвалось, вспыхнул огонь, раздался шум. Мама с криком бросилась на улицу, бабушка – за ней.

Я спрыгнул с печки: на кухне дымились занавески, но пожара не было. Я выскочил на крыльцо, где стонала мама. В густых сумерках я разглядел, что на голове у неё нет волос. Лицо, шея, уши, грудь получили страшные ожоги. Маму отправили на повозке в больницу. Выяснилось, что в мигушке было мало лигроина. Мама подняла фитиль повыше, чтобы бабушке удобнее было лить лигроин из бутыли. От пламени фитилька вспыхнула вся бутыль, и пламя обрушилось на маму. С утра пораньше мы с бабушкой были уже в больнице. Мама лежала на койке в коридоре и тихо стонала. Её грудь, шея, голова представляли сплошную мокнущую рану.

Моя единственная, неповторимая мама. Сколько ей всего пришлось пережить...

Однажды в детстве я обратил внимание на глубокий шрам у неё в правом подреберье. Мама рассказала, что в возрасте трёх лет у неё случилось крупозное воспаление лёгких. Поднялась высокая температура, дыхание прерывалось. Дедушка Яков Иванович запряг в сани лошадь, укутал дочку в тёплый тулуп и отправился в Симбирск в Александровскую больницу.

Врач поставил диагноз: правосторонний гнойный плеврит. Тут же провели срочную операцию: установили дренажную трубку, чтобы вывести образовавшуюся в лёгких жидкость. Потом больную с трубкой тщательно забинтовали, опять тепло укутали, и дедушка отправился в обратный путь. Вскоре девочка пошла на поправку. Меня удивил профессионализм врачей той поры, ведь это произошло до революции 1917 года!

Мама была красивая, открытая, добрая. Я не помню, чтобы она хоть раз за что-то поругала меня или наказала. А ещё она обладала артистическим талантом. В клубе иногда устраивались спектакли по классическим произведениям. Мне довелось побывать на спектакле по пьесе «Не всё коту масленица». Клуб был переполнен зрителями. В главной роли – моя мама.

Как и у большинства моих сверстников, был в моей жизни пионерский лагерь. Там отдыхали дети рабочих и служащих суконных фабрик. Лагерь находился в лесу, в нескольких километрах от Тагая.

Утром у фабричной проходной нас ждал фабричный грузовик ЗИС-5 с соломенной подстилкой в кузове. К девяти часам все дети, по списку, сидели в кузове в ожидании отъезда. Грузовик рукояткой заводил помощник, а сам шофёр помогал в кабине. Ехали долго по грунтовой дороге, с остановками для отдыха. Пионерский лагерь представлял собой несколько длинных деревянных корпусов, расположенных по сторонам квадратной площади с флагштоком в центре.

Мне всегда хотелось домой, думалось о маме и бабушке, и однажды я решил приготовить им гостинцев. Я начал собирать лесные орехи и складывал их в свой вещмешок. Так у меня появился смысл пребывания в пионерлагере. К концу смены вещмешок был полным. Он содержал килограмма два орехов, карамельные подушечки, тщательно завязанные в чистый носовой платок, сапожный нож, сделанный из липы свисток и прочие мелочи.

Последний день пребывания в лагере заканчивался торжественной линейкой и прощальным костром. Перед линейкой я ощутил тревогу за свои «сокровища» и решил взять вещмешок с собой на линейку. Прозвучала команда «смирно». Все замерли. Вдоль строя, осматривая стоящих, пошёл пионервожатый. Увидев у меня в руке вещмешок, спросил что это. Я объяснил, что это – гостинцы для дома.

Тогда он взял у меня вещмешок и направился через площадь к командиру отряда. Все ждали решения. Через несколько секунд пионервожатый, получив распоряжение командира отряда, направился с моим вещмешком через площадь к расположенному в глубине лагеря общественному туалету; быстро возвратился, молча вручил мне пустой вещмешок, и торжественная церемония продолжилась.

Я впал в состояние шока. Смотрел на бушевавшее пламя прощального костра и концерт самодеятельности через слёзы, застилавшие глаза. Я впервые получил от жизни неожиданный удар. Боль от той жестокой обиды осталась в моей душе на всю жизнь.

Чтобы выжить в тяжёлый военный период, дедушка по совету знакомого старичка занялся изготовлением махорки. Около дома, напротив нашей половины, был палисадник, и там дедушка посеял небольшую гряду рассады. Табак поднялся мощными тёмно-зелёными стеблями и зацвёл жёлтыми цветами. Мы с сестрой обязаны были поливать растения и обрывать цветочные корзинки.

Наступила пора уборки. Вызревшие растения срубались под корень и отправлялись на чердак. По вечерам дедушка готовил из подвяленных растений махорку, и бабушка продавала её стаканами. Махорка получалась хорошего качества и пользовалась спросом.

Здоровье дедушки слабело, он уже не мог трудиться на фабрике. Однажды он привёл домой тёлочку. Она была тигровой масти: коричневая, с тёмными полосами. Нам выделили на торфяном болоте участок сенокоса, дедушка скосил траву, и мы с сестрой помогали переворачивать валки, а потом собирали их в копны.

Летом по утрам дедушка провожал Румянку в стадо, а вечером она сама приходила домой. Бабушка встречала её с ведром, куда добавляла пищевые отходы и отруби.

Дед приобрёл двухколёсную тележечку и осенью, когда тёлочка ок репла, мы стали запрягать её, чтобыездить в лес за дровами. Она спокойно вела себя в упряжке и позволяла собой управлять.

В середине зимы Румянка отелилась и принесла бычка. В доме появилось молоко. До этого мы молока практически не видели, а теперь пили досыта. А какой вкусный сыр бабушка готовила из молозьего молока! Жизнь наладилась и казалась теперь безоблачной. Но как-то осенью дедушка пришёл в подавленном состоянии и сообщил, что Румянки больше нет: она заболела, и ветеринар увёл её на усыпление.

Единственный праздник, который был у меня в детстве, – это Новый год. Я его сам себе устраивал: добывал еловую ветку и украшал её самодельными игрушками и ватой. Но однажды мама принесла мне пригласительный билет от фабкома на новогоднюю ёлку, которая устраивалась в клубе. Для меня это было большое событие. Пригласительный билет стал заветным пропуском на счастливый праздник. Я сделал для билета корочки и носил его несколько дней во внутреннем кармане пальто.

Наступил долгожданный день. Я увидел настоящую, празднично убранную ёлку со звездой у потолка, с разноцветными игрушками. Был хоровод вокруг ёлки, были Дед Мороз и Снегурочка, которые раздавали по предъявленным билетам настоящие подарки.

***

Война закончилась. Стали возвращаться после демобилизации неженатые мужики. У моей мамы тоже появился жених. Мне мамина связь была не по душе, и я сказал ей, что у меня отец один, которого я никогда не забуду. Я верил, что мой отец жив и скоро вернётся, и не знал, что мама давно получила на него похоронку. Она ничего мне не сказала, чтобы не травмировать детскую душу.

В 1970-х годах через Подольский архив я нашёл братскую могилу на Псковщине, где остался лежать отец. По рассказам местных жителей о тех боях, узнал, что немцы были хорошо укреплены, а советским войскам был дан приказ выдавить их с позиций любым путём. Взвод штрафников, которым командовал отец, полностью погиб.

От мамы я знал, что мой папа до войны не пил, не курил, не ругался матом. Таким он и остался в моей памяти как пример настоящей свободы, которая даётся человеку природой. Люди зачастую сами лишают себя этой свободы, становясь зависимыми от вредных привычек. В раннем детстве и во время войны я не видел в Ишеевке пьяных. Они появились позже, когда фронтовики вернулись домой, опьянённые радостью победы.

Я прожил интересную и трудную жизнь, сохранив в памяти мельчайшие подробности жизни в Ишеевке. Жаль только, нет уже старой Волги, которая кормила нас рыбой, нет той чистой Свияги, пойменных лугов и дорогих моему сердцу людей.

Редакция журнала «Мономах»

«Мономах», 2009 г., №3(58)

Поделиться Обсудить